?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Поделиться Next Entry
Дело Лейкина (1)
Воловик
a_volovik
О событиях, происходивших на мехмате МГУ осенью 1961 года пишет мой друг и однокурсник, профессор математики Ивановской текстильной академии Сергей Дмитриевич Белоголовцев. Статья длинная, поэтому приходится ставить её в 6 приёмов, по главам.
____________________________________________________________________________________________________________


Белоголовцев Сергей Дмитриевич

г. Иваново 2009 г.

 

 

Дело Лейкина

 

1. Голос бунтаря

 

1 сентября 1959 года произошло самое знаменательное событие в моей жизни. Я стал студентом  мех-мата МГУ – самого престижного ВУЗа СССР. Казалось, случилось нечто невозможное: сын неграмотных глухонемых колхозников, в 10-летнем возрасте полностью потерявший зрение, мог на общих основаниях сдать 5 экзаменов и пройти по конкурсу. Конечно, мои родители были без ума от счастья. Они видели удивление и восторг на лицах своих грамотных соседей, которые читали и переводили им содержание моих писем с рассказами о прекрасных условиях быта и первых шагах учебы в храме науки на Ленинских горах. Этот факт произвел особенно большое впечатление на односельчанку А.И.Предтеченскую, преподавателя литературы и русского языка Сосновской средней школы Бековского района Пензенской области, где прошло мое детство. Анастасия Ивановна поместила в районной газете «Колхозник» статью с пафосным заголовком «Это может быть только в Советской стране». Она посчитала нужным один экземпляр газеты послать в комитет комсомола МГУ.

            С первых же дней учебы на мехмате я столкнулся с великими трудностями. Ведь не было ни одного учебника по высшей математике, написанных рельефно-точечным шрифтом Брайля. Трудно было на слух воспринимать, а тем более представлять во время лекции написанное мелом на доске. С каждым днём усиливалось уныние и даже отчаяние. Это не могли не заметить и мои товарищи по группе. Преодолевая робость и стеснение, первой предложила мне помощь комсорг группы Юля Толстова. Она не только сама читала вслух и диктовала задания для записи по системе Брайля, но привлекла к шефской работе и других студентов группы. Вокруг меня образовался круг надёжных людей: жизнерадостный Саша Воловик, рассудительный Валя Купцов, вдумчивый Виталий Федорчук, обаятельная Галя Григорова и другие ребята, которым я бесконечно благодарен по сей день. Вскоре я почувствовал себя наравне со всеми и забыл, как теперь говорят, об ограниченности своих физических возможностей. Такую поддержку я ощущал и в последующие годы. Это позволило мне не только успешно закончить МГУ, получить ученую степень кандидата физико-математических наук, но и в дальнейшем работать в качестве профессора Ивановской текстильной академии. Вот уже 45 лет я работаю в ВУЗе: как правило, без посторонней помощи читаю студентам лекции по высшей  математике, провожу с ними практические занятия. Лишь в последние годы атмосфера в студенческой среде, как и во всем обществе, резко изменилась. Все чаще проявляются чувства эгоизма, индивидуализма и даже меркантилизма, чуждые комсомольской молодежи середины прошлого века.

            Лет 10 назад я впервые оказался в неудобной ситуации. Перед одной из своих лекций я обратился к отлично успевающей студентке с просьбой помогать мне записывать на доске необходимые формулы. На сей раз я получил решительный отказ. Эта девушка пояснила мне, что такого рода работа не входит в ее обязанности. С тех пор я стараюсь быть более осмотрительным в столь деликатных вопросах. О подобной метаморфозе в мировоззрении студентов недавно поведала мне первая моя помощница Ю.Н.Толстова, ныне доктор социологических наук, профессор института высшей школы экономики. В одной из бесед со своими студентами Юлиана Николаевна рассказала о моем, как она полагала, уникальном случае: как студенты первого курса не оставили в беде своего незрячего товарища. Тогда её шокировал вопрос одного из слушателей: сколько же незрячий платил своим друзьям за эту работу.

            Я пишу достаточно подробно об этом, чтобы лучше представить события, связанные с «делом Лейкина», которые происходили на мехмате МГУ осенью 1961 года.

            После  2-х лет моего обучения предстояло специализация. Я оказался в новой группе при кафедре теории вероятностей, которую в то время возглавлял всемирно известный академик А.Н.Колмогоров. В этой группе не было ни одного из моих прежних товарищей. Меня пугали новые трудности, но мои опасения были напрасными. Я и здесь с первых же дней почувствовал  себя в дружном коллективе. Особенно близко я сошелся с Мишей Лейкиным, которого раньше не знал, так как первые два года он учился на отделении механики. Мы с Мишей жили на одном этаже главного здания МГУ, оба были заядлыми шахматистами, увлекались шахматной композицией, а так же посещали один и тот же спецсеминар «теоретико-вероятностные проблемы кибернетики», которым руководил профессор Р.Л.Добрушин. Здесь меня взволновала теория случайных графов, которую тогда разрабатывали венгерские математики Эрдеш и Рени. Но, к сожалению, все публикации на эту тему были на английском языке. К тому времени я неплохо воспринимал наслух общематематические тексты на немецком и английском языках, но в теории графов была своя специфика. Миша часами трудился над переводами этих текстов вместе со мной, удивляя меня своими познаниями в английском языке, которые он приобрёл еще в школьные годы, учась в Ленинграде. В перерывах мы просматривали кипы газет и журналов, обсуждали текущие события, пытались уловить и все, что подразумевалось между строк. Иногда в качестве отдыха ездили с ним в театр эстрады, где в то время проходил матч-реванш по шахматам на звание чемпиона мира между Михаилом Талем и Михаилом Ботвинником. Миша был одним из инициаторов приглашения  Ботвинника на мехмат МГУ. Мы с ним сидели в первом ряду аудитории 16-24, слушали доклад чемпиона мира о возможностях компьютеризации шахматной игры. С интересом следили за дискуссией по этому вопросу между Ботвинником и математиком Шура-Бура, большим специалистом в области программирования и к тому же кандидатом в мастера спорта по шахматам. Миша гордился, что он был в числе представителей спортсовета МГУ, которые ходили к ректору Г.И.Петровскому с просьбой вручить по окончании доклада М.М.Ботвиннику памятную медаль «200 лет МГУ».

            Поражает широта научных интересов Миши Лейкина.Он отличался исключительной любознательностью. Его глубоко волновали сенсационные открытия в самых разнообразных областях науки. Из газет мы узнали, что в Москву прибыл итальянский профессор Петруччи, который первым в мире выращивал эмбрионы человека в искусственных условиях до более чем месячного возраста. К этим опытам очень негативно относилась католическая церковь. Миша загорелся большим желанием пригласить учёного в МГУ, возможно, подискутировать по этическим и моральным проблемам таких экспериментов. В качестве переговорщика он выбрал нашего однокурсника Винтурини – члена итальянской компартии. Они звонили по телефону в гостиницу, где остановился  Петруччи. К сожалению, это мероприятие закончилось безрезультатно: профессор поблагодарил за интерес, проявленный к его работе, извинился перед студентами за то, что вынужден отказать им по причине кратковременности его пребывания в Москве.

            Мы часто обсуждали с Мишей и некоторые литературные произведения. В то время большой популярностью в студенческой среде пользовался роман В.Д.Дудинцева «Не хлебом единым», в котором впервые было показано идейное и моральное разложение представителей советской номенклатуры. У нас возникла мысль пригласить автора столь крамольного произведения в общежитие МГУ и устроить диспут по теме этой книги. Миша разыскал Дудинцева в Москве, побывал у него на квартире и передал ему наше пожелание. Писатель с уважением выслушал молодого человека, но посоветовал не форсировать это мероприятие, так как у него уже были неприятности с подобным делом в одном из вузов Москвы. Он согласился бы выступить в МГУ лишь в том случае, если эта встреча будет согласована с партийными органами МГУ. При этом Дудинцев посетовал, что в последние годы его перестали печатать, и он вынужден зарабатывать на жизнь публикациями сказок для детей.

            Миша Лейкин, конечно, не был антисоветчиком в полном смысле этого слова. Он часто повторял, что большевики пришли к власти, используя средневековый принцип Николо Макиавелли «цель оправдывает средства». Такая установка наших революционеров неизбежно приводила к вседозволенности и постепенному разложению верхов, а затем и более низких слоев общества. Лишь этим он объяснял варварские методы коллективизации, голодомор 1933 года, массовые репрессии, направленные против интеллигенции, военных и партийных руководителей. Кстати, этот террор не обошел стороной и моих ближайших родственников. В это время жестоко подавлялось всякое инакомыслие, поощрялось доносительство. Миша где-то раздобыл книгу Леона Фейхтвангера «Москва 1937». Он с волнением зачитывал мне «саморазоблачения» жертв сталинизма, хорошо понимая цену таких признаний.

       Миша живо интересовался историей КПСС. Однажды я услышал от него удивительный рассказ из жизни Н.К.Крупской. Летом 1960 года он отдыхал в Юрмале, где познакомился с женщиной, которая когда-то работала переводчицей у секретаря компартии Германии Вильгельма Пика. Она вспоминала, что как-то среди бумаг вождя немецких коммунистов она обнаружила письмо Крупской, адресованное членам Коминтерна. В этом послании Надежда Константиновна сообщала о массовых репрессиях, направленных против старых большевиков, о своих попытках встретиться с И.В.Сталиным, к которому её так и не допустил секретарь вождя Поскрёбышев, о своём намерении открыто выступить на предстоящем  XVIII съезде ВКП(б) . Она прямо называла Сталина преступником. Переводчица слышала о Вильгельма Пика, что за такое откровение Крупская была отравлена по приказу Сталина.

       С другой стороны Миша идеализировал некоторых деятелей сталинского времени. Будучи ленинградцем, он восхищался деятельностью С.М.Кирова, убитого, как он считал, по приказу И.В.Сталина. Миша с упоением читал мне сборник речей Кирова, в которых тот выглядел хорошим и заботливым хозяином города, вникал во все стороны жизни и быта ленинградцев: строил новые бани для рабочих, увеличивал число трамвайных линий и т.д.

            Среди деятелей начала 60-х годов Лейкину импонировал вождь кубинской революции  Фидель Кастро, который не расстреливал захваченных в плен сторонников президента Батисты, старался их переубедить и привлечь на свою сторону. Ему казалось, что именно на Кубе будет построен настоящий коммунизм. Советских же руководителей партии и правительства он считал бездарными и жестокими людьми. Он часто повторял, что разоблачения культа личности, происходившие на ХХ и ХХII съездах КПСС, не приведут к коренным изменениям в СССР, так как у самого Н.С.Хрущева были руки в крови. Его возмущали выступления генсека, в которых тот запугивал запад мощью нашего ядерного оружия, испытанием 100 мегатонной водородной бомбы на Новой Земле, которое нанесло огромный ущерб окружающей среде и привело к многочисленным человеческим жертвам. Тогда не помогла записка академика А.Д. Сахарова о вреде испытания водородной бомбы в атмосфере, которую тот направил Н.С.Хрущеву. В ответ генсек назвал отца водородной бомбы «слюнтяем».

            Миша с изумлением прочитал мне в газете, мягко говоря, неинтеллигентное замечание Хрущева «пусть теперь дрищет старая лиса Аденауер». В это время мы всерьез опасались атомной войны. В самом деле, через год разразился между СССР и США Карибский кризис.

            В эти дни проходил ХХII съезд КПСС, на котором принималась программа построения коммунизма в СССР к 1980 году и провозглашался моральный кодекс строителей коммунизма, продолжалось разоблачение культа личности Сталина и его соратников. Запомнилось, как во время съезда Хрущев показывал пальцем на плачущего в зале К.Е.Ворошилова со словами: «Вот сидит Климент Ефремович как побитый пес!».

            Наши однокурсники, как и все советские люди, по-разному относились к этим несбыточным планам. На многих внутренняя политика партии действовала удручающе. Мы опасались новых репрессий в духе сталинизма. Полгода спустя произошло ужасное событие, подтвердившее худшие опасения.

            Летом 1962  года я, как всегда, отдыхал у родителей в Сосновке, где встретился со своим односельчанином Евгением Касимовым, который в то время работал преподавателем в одном из техникумов Новочеркасска. Он рассказал мне о трагических событиях, происшедших на юге России. В июне объявили забастовку рабочие Новочеркасского электровозостроительного завода, возмущенные резким повышением цен на продукты питания и одновременным понижением расценок на заводе. Как мне рассказывал Евгений, рабочие вышли на демонстрацию, несли труп кошки с транспарантом, на котором было начертано: «При Ленине жила, при Сталине сохла, при Хрущеве сдохла». Демонстрация была расстреляна, погибло много людей, многие пропали без вести. Тогда об этом преступлении не сообщила ни одна газета страны.

            Осенью 1961 года в общежитии МГУ нас потрясла гибель нашего однокурсника Славы Захарова, неизменного участника наших шахматных баталий. Эта трагедия могла сыграть решающую роль в «деле Лейкина». К несчастью, Слава отличался психической неуравновешенностью. В день своего рождения он выбросился из окна шестнадцатого этажа, оставив записку «в день своего 22-летия я понял, что моя жизнь бессмысленна».

            Однажды Миша Лейкин пришел ко мне в комнату взволнованный до предела. Он достал из кармана пиджака листы машинописной бумаги и с воодушевлением стал читать стихи, в которых слышался крик души и призыв к бунту перед надвигающейся атомной катастрофой. Это была поэма «Человеческий манифест» Юрия Галанскова, одного из первых литераторов, которого осудили после отставки Хрущева. В последствии бунтарь погиб в результате  голодовки в одном из мордовских лагерей.

 

"Человеческий манифест"

1

Все чаще и чаще в ночной тиши
вдруг начинаю рыдать.
Ведь даже крупицу богатств души
уже невозможно отдать.
Никому не нужно:
в поисках Идиота
так намотаешься за день!
А люди идут, отработав,
туда, где деньги и дряни.
И пусть.
Сквозь людскую лавину
я пройду, непохожий, один,
как будто кусок рубина,
сверкающий между льдин.
Не-бо!
Хочу сиять я;
ночью мне разреши

на бархате черного платья
рассыпать алмазы души.

2

Министрам, вождям и газетам — не верьте!
Вставайте, лежащие ниц!
Видите, шарики атомной смерти
у мира в могилах глазниц.
Вставайте!
Вставайте!
Вставайте!
О, алая кровь бунтарства!
Идите и доломайте
гнилую тюрьму государства!
Идите по трупам пугливых
тащить для голодных людей
черные бомбы, как сливы,
на блюдища площадей.

3

Где они —
те, кто нужны,
чтобы горло пушек зажать,
чтобы вырезать язвы войны
священным ножом мятежа.
Где они?
Где они?
Где они?
Или их вовсе нет? —
Вон у станков их тени
прикованы горстью монет.

4

Человек исчез.
Ничтожный, как муха,
он еле шевелится в строчках книг.
Выйду на площадь
и городу в ухо
втисну отчаянья крик!
А потом, пистолет достав,
прижму его крепко к виску…
Не дам никому растоптать
души белоснежный лоскут.
Люди!
уйдите, не надо…
Бросьте меня утешать.

Все равно среди вашего ада
мне уже нечем дышать!
Приветствуйте Подлость и Голод!
А я, поваленный наземь,
плюю в ваш железный город,
набитый деньгами и грязью.

5

Небо! Не знаю, что делаю…
Мне бы карающий нож!
Видишь, как кто-то на белое
выплеснул черную ложь.
Видишь, как вечера тьма
жует окровавленный стяг…
И жизнь страшна, как тюрьма,
воздвигнутая на костях!
Падаю!
Падаю!
Падаю!
Вам оставляю лысеть.
Не стану питаться падалью —
как все.
Не стану кишкам на потребу
плоды на могилах срезать.
Не нужно мне вашего хлеба,
замешанного на слезах.
И падаю, и взлетаю
в полубреду,
в полусне.
И чувствую, как расцветает
человеческое
во мне.

6

Привыкли видеть,
расхаживая
вдоль улиц в свободный час,
лица, жизнью изгаженные,
такие же, как и у вас.
И вдруг, —
словно грома раскаты
и словно явление Миру Христа,
восстала
растоптанная и распятая
человеческая красота!
Это — я,
призывающий к правде и бунту,

не желающий больше служить,
рву ваши черные путы,
сотканные из лжи!
Это — я,
законом закованный,
кричу Человеческий манифест, —
И пусть мне ворон выклевывает
на мраморе тела
крест.

 

 

            Я знал, что Миша неоднократно бывал на площади Маяковского, где собиралась либеральная   молодежь  и читались крамольные стихи. Несколько лет назад мне поведал теперь уж покойный однокурсник Гера Ниц, который с Мишей бывал у памятника Маяковского. Он лично видел, как дружинники разгоняли молодых вольнодумцев. Грубо волокли с постамента Галанскова и наносили ему побои.

            В те дни в общежитии МГУ иногда возникали жаркие дискуссии по поводу текущих событий в общественной и политической жизни страны. Стихийные собрания проходили у нас в гостиной 15 этажа. Как-то раз возник спор о роли комсомола в строительстве светлого будущего. Некоторые утверждали, что ленинские принципы после XXII съезда восторжествовали и для комсомольцев открываются блестящие возможности проявить себя.

            Оглядываясь назад, с этим тезисом нельзя не согласиться. Моя судьба является хорошим тому подтверждением. С другой стороны я вспоминаю рассказ одного моего знакомого, который в начале 60-х годов учился в школе одной из кубанских станиц. Он писал сочинение на тему: «Может ли в СССР сын конюха стать министром?». Ученик на этот вопрос ответил утвердительно, но заметил, что сын министра никогда не будет конюхом. У сочинителя потом были большие неприятности в КГБ.

            Во время спора в гостиной Миша Лейкин горячился. В запальчивости он назвал Н.С.Хрущёва «негодяем», которого следовало бы заменить, например, на такого писателя и  пацифиста, как Илья Эренбург. Масло в огонь подлил наш однокурсник Валера Дулуб. Он выкрикнул: «Мы строим грязный коммунизм!». Некоторых товарищей это возмутило. Они стали взывать к его комсомольской совести. Вот тут-то и произошло самое ужасное. Миша заявил, что комсомол является марионеткой КПСС, поэтому свой комсомольский билет он готов выбросить в любую минуту. Для подтверждения своих мыслей он сбегал в комнату и принес поэму Юрия Галанскова. Затаив дыхание, все слушали текст «Человеческого манифеста».

Он знал, конечно, что в любом коллективе найдутся особенно бдительные товарищи, которые посчитают должным пресечь антисоветские настроения. В гостиной среди слушателей был наш однокурсник А.  Я с ним некоторое время учился в одной группе, знал его как весельчака, балагура и активиста, но с моральными изъянами. Как-то в пьяной драке он получил ранение разбитой бутылкой и был госпитализирован на скорой помощи из нашего общежития. Я слышал, что по окончании МГУ он сделал успешную карьеру, став одним из хозяйственных руководителей дома студентов МГУ. Вот он-то, как говорил мне Миша, и стал стукачом.  А. в письменной форме изложил суть происходившей тогда дискуссии. Разумеется, он доложил и о готовности Миши выбросить свой комсомольский билет.  А. не забыл указать, что в гостиной присутствовали иностранные студенты. В то время власти особенно опасались, что всякое инакомыслие среди студентов  МГУ может получить международный резонанс. В самом деле, там присутствовали албанцы, учившиеся на нашем курсе. Их в то время отзывали на родину в связи с резким обострением Советско-Албанских отношений.  В гостиной были также  арабские студенты, которые враждебно относились ко всему, что имело хоть какое-то отношение к Израилю.

Вскоре  состоялось заседание комсомольского бюро нашего потока, на котором рассматривалось «антисоветское поведение» Миши Лейкина. Туда, естественно, был вызван и виновник этого чрезвычайного происшествия. Заседанием руководил А.Г.Костюченко – представитель партбюро факультета, прикрепленный к комсомольской организации нашего потока. Мы хорошо знали Анатолия Гордеевича, так как он читал на нашем курсе лекции по функциональному анализу. Он известен как научный руководитель будущего ректора МГУ В.А.Садовничего. Костюченко выступил с предложением исключить Лейкина из комсомола. Некоторые члены бюро возражали, понимая, что за этим последует и исключение из МГУ. Вопрос был поставлен на голосование. Однако голоса разделились поровну. Костюченко стал персонально убеждать каждого члена бюро в принятии нужного решения, и он сумел склонить одного из них на свою сторону. После повторного голосования большинством голосов было все-таки принято решение: рекомендовать общему собранию потока исключить Лейкина из рядов ВЛКСМ.